Год ожиданий, и вот я в крае дождей и вечной мглы — Туманном Альбионе. Я ждал хмурых небес, сырости и, может, даже местечковых призраков, скалящихся из-за готических шпилей. Но, чёрт возьми, погода решила сыграть в поддавки: ни капли дождя, ни клочка тумана. Солнце пылало, как насмешка, превращая мой дождевой плащ в духовку. Йорк звал меня вперёд. Там ожидала выставка картин, к которой я готовился целый год. Но где-то за горизонтом уже начиналась буря. И я ощущал: триллер подкрался не с небес, а незримо, прямо за мной.
Проехав пол-Англии, я оказался на её северной окраине — там, где цивилизация растворяется в ветрах и пустошах. За Йорком, к холодным границам Шотландии, тянулись просторы — суровые, бескрайние, почти потусторонние. Огромные вересковые ковры, то жёлтые, то фиолетовые, стелились до самого горизонта. На первый взгляд это был открыточный пейзаж, но в воздухе витала скрытая тревога. Влажность пробирала до костей, небо часто хмурилось чёрными тучами. А на севере, возвышаясь над пустошами, чернели руины аббатства — мрачные, как обнажённые кости земли. Говорят, именно они вдохновили роман о графе Дракуле.
Йорк встречал меня, как один из самых таинственных городов Англии. Его серые каменные стены хранили память римских легионов, викингов и рыцарей. Узкие улочки, кривые, как ветви старого дуба, шептались о днях, когда город был королём севера. Время здесь словно остановилось, если не считать толпы туристов, снующих до позднего вечера.
Над этой суетой и маленькими средневековыми зданиями, как огромный каменный исполин, возвышается Йоркский собор, Минстер. В Средневековье на фоне небольших хижин он вызывал у местных раболепное впечатление. Его шпили пронзали небо, витражи рассыпали свет на алые и зелёные видения, а горгульи с высоты взирали на толпу снизу, будто стервятники, которые высматривали добычу.
Йорк был местом, где время истончается, а граница между живым и забытым стирается. Вечером, когда дневная суета туристов улеглась, как море после бури, город полностью преображался. Улочки, днём кишащие шумом, теперь затихали. Я бродил по городу, пытаясь раствориться в его магии, но лёгкая тень пустошей словно скользила за мной. Под кожей нарастала тревога, словно воздух дрожал от невидимой угрозы.
Я поднялся на холм, где возвышался донжон Вильгельма Завоевателя. Крепость, некогда символ власти норманов, веками считалась неприступной. Но именно здесь в XII веке разыгралась трагедия — самый жестокий погром в средневековой Англии. Тогда большая часть еврейской общины Йорка, спасаясь от толпы, укрылась за её стенами. Когда восставшие осадили крепость, отчаяние оказалось сильнее надежды — мужчины, женщины и дети выбрали смерть, не веря, что помощь успеет прийти. Камни помнят их, и тишина здесь кажется тяжелее.
Закат заливал город кровавым светом. Над Йорком стремительно собирались тучи — тяжелые свинцовые, почти чёрные. Собирались и грозно надвигались прямо на меня. Воздух густел от влажного холода, и запах грозы, металлический и резкий, предвещал, что небо вот-вот расколется.
И тогда меня охватило чувство — это не просто буря. Город затаил дыхание, камни ждали, и я с ними. Под кожей нарастал ужас. Что-то приближалось — неведомое, неотвратимое.
С самого утра я почувствовал всю мощь Минстера. Звонари поднимались по винтовым лестницам и, будто одержимые, били в колокола. Они делали короткие передышки — и снова медный гул разливался над городом, смешиваясь с ароматом свежих булочек из пекарен, фиолетовой глицинии и сырого ветра с реки Уз.
Дом XVII века, где я временно поселился, хранил особую тишину и дух старины. Потёртая мебель, будто впитавшая в себя чужие истории, бюст Аполлона на подоконнике, смотрящий сквозь группу оплывших свечей, белые стены и скрипучие половицы, откликавшиеся на каждый шаг, — всё это напоминало сцены из Грозового перевала. Казалось, дом помнил тех, кто жил до меня.
Не менее удивительным было и то, как я вообще оказался в этой истории. Совершенно незнакомая женщина из Англии случайно увидела мою картину в интернете. Работа ей настолько понравилась, что она написала мне. Всё развивалось стремительно: она предложила стать моим спонсором, пригласила переехать в Великобританию и позже организовала выставку в Йорке. Это было похоже на магию — я ведь никому не говорил, что мечтаю жить в Британии.
Всё шло прекрасно. Картины должны были приехать с минуты на минуту. Но вчерашнее странное предчувствие не покидало меня. Я решил проверить трекинг. И о Боже — они всё ещё в Германии. Никто даже не отправлял их.
Мрачное предчувствие, что терзало меня накануне, стало реальностью. С этого момента начался один из самых ужасных бюрократических квестов в моей жизни. Но тогда я ещё ничего не знал.
Мне до последней минуты наивно казалось: это небольшой сбой системы, картины скоро приедут, будет выставка, а потом я смогу поездить по Британии.
Я набрал сотрудников DHL. И услышал:
— Мы отправили их… куда-то. Картины где-то в Германии.
Вскоре выяснилось: работы никто и не собирался пересылать. Немцы направили их обратно и велели мне срочно вернуться за ними. Только никто не знал, где именно они находятся. Возвращаться домой? Что за безумие? Я столько времени и денег потратил на дорогу, выставка уже должна открыться — и тут мне сообщают, что отправки не будет. Просто «сбой в системе».
Я понял: всё начинает сыпаться. Мои картины, каждая из которых была плодом месяцев работы, результатом усилий и вложенной энергии, — не приехали. Каждый мазок, каждая деталь, на которые ушли часы, дни, ночи — исчезли в абсурде немецкой бюрократии. Я ощущал, как всё, что я создавал год, рушится в одно мгновение, и чувство бессилия разъедало меня изнутри. Моя выставка превращалась в кошмар. Германия, будь она неладна, устроила мне ад: вся серия пропала. Вместо выставки я оказался в запутанной детективной истории с абсурдным финалом. Ящики с полотнами растворились в системе, и теперь предстояло распутывать её — не имея ни малейшего понятия, чем всё обернётся.
На следующее утро я получил письмо от DHL. Слова сухие, как осенние листья, но острые, как нож: «Ваши картины не найдены». Пропажа большой серии работ, каждый мазок которых был частью моей души, превратила ожидаемую выставку в кошмар. Йорк, ещё вчера манивший своей магией, теперь казался лабиринтом, где я вынужден искать ответы.
И тут началась настоящая катастрофа. Кто-то в DHL, словно очнувшись, решил всё-таки отправить картины. Но дальше последовал бесконечный лабиринт звонков, писем и бумажек. Каждое действие только сильнее запутывало ситуацию. Административная машина жевала документы, теряла их, потом находила, чтобы тут же снова утопить в хаосе. Казалось, я говорил не с людьми, а с тенями за стенами бесконечных офисов.
В итоге всё окончательно смешалось: никто не знал, когда картины приедут и, что ещё хуже, куда именно. Это была не просто бюрократия — это был абсурд, оживший и играющий со мной в бесконечную игру, где правила менялись каждую минуту.
После многих часов боёв с немецкой бюрократией нужно было хоть как-то прийти в себя. Я отправился гулять по ночному Йорку. С началом сумерек возвращалась его особая магия. В этот час граница между явью и шёпотом теней растворялась.
Йорк — это лабиринт узких улочек, и, по преданиям, многие из них кишат привидениями. Правда, среди них встречались и куда более земные образы: радужные флаги, коты-призраки на витринах и фигурки тёток с формами, которые никак не назовёшь бесплотными.
Улица Шамблс, с её покосившимися домами, где верхние этажи почти касались друг друга, казалась местом, где за углом может исчезнуть плащ или открыться тайный проход. Днём здесь толпились туристы, но к вечеру улица пустела, и камни словно начинали перешёптываться, вспоминая старые истории. Атмосфера напоминала улочку ведьм и волшебников из «Гарри Поттера». Здесь даже был магазин палочек, но за всё время я так и не увидел, чтобы кто-то вылетал отсюда верхом на метле. Я подумал, как здорово было бы устроить тур с VR-очками, показывая город в разных эпохах, населённый призраками прошлого.
В поисках духа Йорка я направился в старинные пабы — ведь именно там бьётся пульс Британии. Кружки эля звенели, как колокольчики аббатства, разговоры смешивались с легендами и смехом. В одних звучал рок, в других — старинные фолк-мотивы.
Особый призрачный дух царил в «Золотом руне». Деревянные балки, узкие коридоры, странные звуки… Одна из старейших гостиниц города, где, по легенде, обитает пятнадцать призраков — почти как в «Сиянии» Кинга. Владельцы, наверное, и вправду могли бы брать деньги за ночь с привидением. Самих духов я, конечно, не заметил — видать, работают только по вызову. Зато стены украшали белые посмертные маски, а у барной стойки рядом с барменом дежурил скелет с собачьим скелетом-компаньоном. Неудивительно, ведь когда-то здешний погреб был городским моргом.
А вот «Дом дрожащего безумия» оказался порталом в средневековый Йорк. За тяжёлыми дубовыми дверями скрывался мир рыцарей, алхимиков и магов — лабиринт готических витражей, тёмного дерева и древних артефактов. По стенам висели доспехи и книги, покрытые пылью веков, рядом — головы животных с застывшими взглядами, словно хранители ритуальных тайн. Здесь подавали пиво по старинным рецептам — терпкое, с привкусом забытого времени.
Когда я вышел из «Дома дрожащего безумия», ночь окончательно укрыла Йорк. Даже собор терял очертания и в лунном сиянии превращался в огромного духа города. Его шпили тянулись к звёздам, как когти, а витражи мерцали глазами, полными тайн.
Мои картины всё ещё тонули в немецком бюрократическом аду, и город, с его пабами и тенями, молчал. Но я ясно чувствовал, что Йорк смотрит на меня и ждёт — найду ли я правду или кану в его лабиринте.
Время шло, и становилось ясно: выставка срывается. Но каким-то совершенно мистическим образом до немцев всё же дошло — они отправили картины в Британию. Где-то в дороге они и были, только никто не знал, когда приедут. Я махнул рукой на ожидание и решил осмотреть Йоркшир и соседние графства.
Начался мой тур с самых современных городов Англии — Ливерпуля и Лидса, но чем дальше я ехал на север, тем сильнее погружался в край готики, суровых пустошей и руин, где запросто могли бы обитать вампиры.
Ливерпуль, как и Лидс, оказался коллажем викторианской архитектуры и авангардных стилей. Дома — разных геометрических форм, от зеркальных до матово-чёрных, будто ожившая картина Казимира Малевича. Футуристические здания спорили с классикой. Над Ливерпулем витал дух индустриального века, особенно на улочке, где начинали Битлз. Теперь — туристическая мекка с муралами и толпами фанатов. А тогда — закопчённый район, пропахший дымом, пивом и сыростью, с облупленными вывесками, копчёными кирпичами и гулом фабричных сирен. Узкие улицы, барачные дома пахли бедностью и углём. Музыка здесь не рождалась — она вырывалась.
Отголоском той эпохи остался ливерпульский акцент — резкий, брутальный, почти непроницаемый. Его проще принять за кельтский диалект, чем за английский.
Ливерпульский собор — не утончённая готика Европы, а каменный голем, застывший на холме. Его массивное тело из красноватого камня в знойный полдень будто раскаляется, словно объятое пламенем. Вместо изящных окон — горящие глаза-витражи и узкие бойницы-щели, которые следят за окрестностями. Это не храм, а цитадель, готовая выдержать натиск целой орды язычников.
На обратном пути в Йорк я решил для контраста с современным Ливерпулем заехать в дом сестёр Бронте под Лидсом. Хауорт — словно врата в XIX век: вечерами здесь тлеют газовые фонари, а над крышами клубятся вересковые туманы. Время застыло в холодных каменных домах и викторианских пабах. Вокруг — торфяники, вереск, мокрый мох и ветер, суровый и безжалостный. Дом стоял у старого кладбища, и сестры пили воду прямо из его колодца, часто голодали. Мелкий дождь, ветер, серое небо, постоянный холод и нищета — от такого позитива их брат сошёл с ума, а они все рано умерли. Фасад дома выходил прямо на пустошь — шаг за дверь, и ты в мире «Грозового перевала» или «Джейн Эйр».
Я не сразу заметил, что смартфон почти разряжен. Казалось, пауэрбанка должно хватить, но он внезапно оказался пуст. В тот миг меня пронзило воспоминание о Торонто: тогда телефон сел, и я в ночной мороз оказался где-то за городом — без связи, без ориентиров, словно выброшенный из мира. Кажется, это был знак: пора сворачивать поездку.
Представьте себе ранее туманное утро в английской глубинке. Узкая дорога вьётся меж древних холмов, укрытых мхами и легендами. Шофёр, молчаливый проводник, ведёт машину сквозь мглу, и её фары выхватывают из темноты силуэты старых каменных стен, поросших плющом, и одиноких дубов, чьи ветви словно хранят эхо кельтских сказаний.
Проехав суровые пустоши Йоркшира, я въехал в Уитби — очаровательный портовый городок. Днём это был солнечный курорт: дома с красными черепичными крышами теснились вдоль узких улочек, спускающихся к гавани, где пахло солью, рыбой и мокрой древесиной. Рыбаки чинили сети, чайки кричали над пирсом, туристы сновали по набережной, поедая жареную треску и фотографируя маяк. Викторианская архитектура дышала уютом и стариной, но я уже чувствовал, как за этим спокойствием скрывается что-то иное, ведь на крышах многих домов я заметил фигурки красных демонов. И даже днём они выглядели пугающе.
Но с закатом Уитби менялся. Солнце садилось, окрашивая небо в алый цвет, и город постепенно накрывала тьма. Статуэтки демонов, казавшиеся днём просто украшением, теперь словно ожили, наблюдая за мной с крыш. Вокруг города высились тёмные и суровые скалы, а у их подножия с пеной бились о камень громадные волны Северного моря. На город постепенно опускался туман.
Над ним возвышались руины аббатства, напоминавшие чёрные кости древнего великана, что тонули в тумане, словно в незримом море. Рядом с развалинами виднелись островки среди туманного моря — покосившиеся надгробия, покрытые мхом и лишайниками. Это место — как портал между мирами, обитель Носферату. Я словно попал на страницы известного романа Брэма Стокера. В разгар шторма в гавани появился корабль с мёртвым капитаном, привязанным к штурвалу, а из трюма вырвался огромный полусобака-полуволк, который умчался в ночь. Именно здесь Дракула, приняв облик чёрной собаки, выбежал на берег и поднялся по ступеням к кладбищу церкви Святой Марии.
Да, Брэм Стокер был здесь, и руины аббатства так впечатлили его, что стали основой для создания образа знаменитого вампира. И теперь это место — Мекка для всех вампиров с пластиковыми клыками.
Погода стремительно портилась, и я поспешил продолжить путь на север, в Шотландию. К этому времени выставка окончательно накрылась, но развязка с доставкой картин была уже совсем близка.
Возле побережья Шотландии находят полузатонувший фрегат 18 века. Трюм корабля поглотил исследователей густой, душной тьмой, пропитанной солью и разложением. Трое учёных осторожно спустились по прогнившей лестнице; их фонари выхватывали из мрака лишь ржавчину цепей и обрывки гнилых досок. Они рассчитывали на сокровища: груды золота, реликвии колониальной империи. Однако трюм оказался пустым. Единственным намёком на былую ценность служили золотые наручники, небрежно брошенные на пол и тускло мерцающие в полумраке, словно зловещая ирония судьбы.
Один из исследователей, ведомый необъяснимым импульсом, шагнул к одному из отсеков. Дверь поддалась с протяжным скрипом, и в тот миг реальность раскололась.
Этим исследователем был я. Я больше не стоял на палубе. И не на Земле.
Вокруг раскинулся иной, извращённый космос — полный сфер и измерений, чуждых человеческому восприятию. Пустыня простиралась бесконечно, её безмолвие леденило душу. Это был некрополь, но не человеческий: обломки огромных кораблей — фрегатов, каравелл — усеивали пространство, их мачты вздымались на много километров к небу, которого не существовало, подпирая абсолютную пустоту, словно руины забытого пантеона. Ландшафт напоминал дно океана, лишённое воды: лишь пыль вихрилась под ногами, а белый туман клубился низко, приоткрывая землю — мертвенно-зелёную, подобную разлагающемуся трупу.
Я застыл, лишившись дара речи. Ужас полыхал в моих глазах, сковывая тело невидимыми путами.
Прошло время — минуты ли, вечность? — прежде чем я обрёл силы пошевелиться и побрёл к ближайшему обломку. Этот корабль узнавался с болезненной остротой: тот же фрегат, но теперь он походил на выпотрошенную тушу, с огромной раной в боку, откуда сочилась первозданная тьма. Внутри скрывался знакомый трюм, тот же отсек-камера. И в ней поджидал он.
Сердце забилось в лихорадочном ритме. Там, в самом сердце этого мрака, я увидел их. Мои картины. Они были растерзаны: холсты располосованы, словно когтями, а краски выскоблены. Вся упаковка была в клочья, но на грязных обрывках картона всё ещё виднелся знакомый логотип DHL. Я развернулся и кинулся прочь. Призрак ринулся следом — он обратился вихрем, чудовищным ветром, белым-белым, как сама смерть. Шторм ревел, разрывая паутину парусов, взметая пыль в удушливые торнадо. Я вырвался на открытое поле, лёгкие пылали, ноги подгибались.
Внезапно в воздухе проступила дверь — портал в иной мир. Сквозь неё струился свет нашего мира, тёплый и зовущий.
Сквозь дверной проём я увидел тускло освещённый салон автобуса, и в этот самый момент, как по команде, моё тело с силой дёрнулось. Я резко открыл глаза.
Некрополис. Пахло сырой землёй и старым камнем. Я проезжал мимо Города Мёртвых Глазго. За окном автобуса проплывали чёрные обелиски, их зубчатые тени напоминали мачты призрачных кораблей. Но затем огни города стали плотнее, в окнах автобуса замелькали яркие вывески пабов, смех, музыка. Я плавно въезжал в город живых. Там меня уже ожидала встреча с другом.
Весь мой проект с картинами — всё, на что я потратил целый год времени и сил, — шел ко дну, словно «Титаник».
Трекинг DHL показывал, что посылки наконец-то прибыли в Британию и что… мне их уже вручили.
Вручили? Нет, они просто растворились. DHL больше не предоставлял никакой информации. Проверив детали, я узнал: если я не заберу картины в течение пары недель, их либо отправят обратно в Германию, либо утилизируют.
Возвращаться в Йорк пока не имело смысла — посылки там всё ещё не было. Я решил наконец-то увидеть своего друга и немного отвлечься от кошмара, в который попал.
С Сержем мы объездили всю Украину и Индию. В какие только неприятности мы не попадали! Особенно ярким оказался случай, когда мы решили посмотреть серию замков в Украине, но я тогда совершенно забыл о времени. Попав вечером в развалины австрийского форта среди леса, я ощутил себя как в Ангкор-Вате: затерянный город в джунглях, с водопадами и тёмным туннелем, ведущим прямо в форт.
Я едва выбрался оттуда: фонарик и смартфон уже сели, и единственным светом была вспышка фотокамеры. Когда я наконец нашёл Сержа в соседнем городке, время было упущено — в такой дыре поздним вечером никакой транспорт уже не ходил. Переночевать было негде, на улице не было ни души, а холод пробирал до костей.
По иронии судьбы, в Ровно, столице области, в час ночи нас ждал поезд обратно в Киев. Но как туда добраться? На первый взгляд — никак. Мимо проезжал последний городской автобус. Водитель подтвердил: больше транспорта не будет, а автостопом нас никто не подберёт. В тот момент мы сильно упали духом — оставалось только мерзнуть на улице до самого утра. И это было далеко не лучшее место.
И тогда произошло настоящее чудо. Водитель вспомнил, что очень давно получил визитку от частного перевозчика, который когда-то ездил через этот городок в Ровно. Возможно, за это время компания разорилась или номер изменился, но мы рискнули набрать. К нашему счастью, перевозчик оказался в дороге и через полчаса мог нас забрать. Так мы идеально успели на поезд.
За множество поездок у нас было множество таких приключений. Но странным образом все всеравно заканчивалось хорошо. Кульминация истории с моими картинами была близко. И был надежда, что я скоро и целыми получу свои работы.
Глазго оказался дикой мешаниной стилей и эпох, куда Ливерпуль даже близко не дотягивает. Контрасты здесь резкие и повсюду: широкие улицы с современными стеклянными небоскрёбами, неоновыми вывесками и дорогими автомобилями соседствуют с классическими зданиями викторианской эпохи, вроде музея Келвингроув, и остатками средневековой архитектуры. На фоне этого величия виднеются угрюмые кирпичные фабрики XIX века и полупустые переулки, где до сих пор пахнет углём и машинным маслом.
Здесь красота и уродство идут рука об руку: жители одеваются как попало, по улицам бродят толпы пьяных, и многие едва держатся на ногах. Над всей этой картиной витает особое звучание шотландского акцента и скотиша, а также недавний ореол одного из самых криминальных городов Европы. Кельтов лучше не злить.
Прогуливаясь с Сержем, я спросил его про Глазго. Мимо нас шла шотландка и сама ответила: «Да, он факин уродлив».
Город действительно был живым и диким, как и его жители.
В Глазго, среди этого холодного севера, есть даже островок жаркого испанского барокко, музей Келвингроув. Его обитатели — Рубенс, Дега, Тициан, Рембрандт, Боттичелли, Ван Гог, Пикассо. Их шедевры соседствуют с огромной коллекцией исторических артефактов, естественно-научных экспонатов — и, конечно, как типично для Глазго, с привычной мешаниной всего.
Самым известным местом был Некрополь Глазго. Он уже мелькал у меня во сне. Все описывали его как самое интересное место города. Здесь снимались сцены «Бэтмена». Вечером здесь опасно ходить: можно споткнуться о бесчисленные гробницы и развалины. Более 50 тысяч усопших — это не шутки. Настоящий город мёртвых.
Здесь, символически, как река Стикс, протянулся мост, который разделяет город живых и город мёртвых, а мрачным Цербером-стражем возвышался зловещий кафедральный собор. Пройдя по мосту, я попал на прилизанное кладбище. Кто-то решил, что „гениальной“ идеей будет привести его в порядок, выстроив многие памятники в один ряд, словно витрину магазина.
Гуляя по некрополю, я вспомнил одну ночь, когда оказался в старом немецком парке. Даже не знаю, как туда занесло. Моросил дождь, стоял туман. Сначала мне показалось, что это обычный парк: огромный холм с аллеей тиса. Воздух был пропитан терпким ароматом хвои, обещающим покой и уединение. Но вскоре я заметил множество огоньков, мерцающих по всему «парку», будто россыпь звёзд, упавших на землю. Они дрожали в отдалении, маня своей теплотой. Однако что-то было не так. Огоньки не излучали уюта — их свет был холодным, призрачным, похожим на глаза хищников, следящих из тьмы.
Я шагнул ближе — и иллюзия парка начала рушиться. Их мерцание напоминало огоньки Мёртвых топей Толкина — души погибших. Приглядевшись, я понял: это свечи за умершими, и вокруг тянулись бесчисленные могилы. Это было кладбище, а не парк. У меня было странное ощущение, что я здесь не один. Дул ветер, и аллея тиса колыхалась, будто дыхание огромного чёрного чудовища.
Готик-пати стала апогеем сюрреалистичного хаоса, в который меня затянула история с пропавшими картинами. Сначала это казалась обычная вечеринка: диджей, полузаводское здание Глазго. Клуб был освещён лишь слабым светом прожекторов. По началу он был тихим, почти безлюдным — словно пространство замерло.
И вдруг раздался глухой рокот, который вскоре рассыпался на фрагменты, превращаясь в барабанный бой. Он рос и рос, как будто огромное существо медленно прокладывало путь через стены. Это было качество колонок: музыки почти не было слышно — только басы, вибрирующие в каждой клетке тела. Я ощущал бешеный пульс ритма в венах.
Народ прибывал. Музыка становилась всё энергичнее. Серж танцевал со своей подругой. Я хотел зафиксировать это на снимках, но как? Разноцветные прожекторы сменяли друг друга, словно палитра импрессиониста, но света было слишком мало, чтобы получить чёткий кадр. Лица растворялись: бесформенные пятна, страшно искажённые черты.
И тут меня осенило: увеличив выдержку, можно поймать безумие момента. Снимки ожили: дикие, экспрессивные, словно воплотившие саму энергию пространства. Абстракции, где почти ничего не осталось, только пятна света — атомы, потоки метеоритов, лазеры, пульсирующие в ритме музыки, напоминая картины Поллока. На других снимках — силуэты тел, отдельные черты — искажённые, в динамике, как на картинах Бэкона, страшно и завораживающе.
Вокруг исчезало всё, кроме трепещущего золотистого сияния. Мир начал уходить в сторону, источники света — мощные, яркие, как будто рождающиеся внутри самих существ. Мои друзья словно вышли за пределы метавселенной: расщепились на атомы и слились с бесконечностью и вечностью.
По крайней мере, на снимках.
Я вышел из клуба, барабанный бой всё ещё гудел в венах. На телефоне мигало сообщение от DHL: «Ваши картины…» — и связь оборвалась. Я знал: сюрреализм ещё не закончен.
Вместо выставки и отдыха — сплошное разочарование. Как же я устал. Бюрократия оказалась страшнее любых кладбищ и мрачных пейзажей. Реальность тонула в хаосе. Но картины — часть меня самого. Их нужно было спасти любой ценой.
Началась финальная битва — теперь уже не с немецкой доставкой, а с британской. DHL передали мои работы посреднику, даже не проинформировав меня, только отметив, что «посылка получена». Позже выяснилось: её забрала другая фирма и уже давно ждёт оплаты. Оплаты? Но ведь я всё оплатил заранее, никаких уведомлений о новом счёте не получал.
Когда я решил проблему с деньгами, оказалось, что хуже всего — они ввели неверный адрес. На пакете был правильный, в трекинге тоже правильный, но система упрямо показывала другой. И сотрудники наотрез отказывались исправить. Картины уже отправили по чужому адресу.
Я не мог поверить, что такое безумие возможно. Всё зависело от случайных людей — будут ли они дома, согласятся ли передать документы, без которых посылку не выдают. А если они уехали? Тогда всё кончено.
Меня спасла моя спонсорша Джастин в Йорке. Она сумела добыть нужные документы и получила посылку. Полностью разодранная упаковка, частично испорченные работы — всё, как в моём сне.
Но надежда умирает последней. Картины я всё же получил. И Джастин даже смогла организовать выставку. Никто её не отменил.
Пора домой. В Лондоне, на фоне стресса, воспаление глаз лишило меня линз. На вокзале я почти ничего не видел — ни расписания, ни номеров автобусов. До отправления автобуса в аэропорт оставались минуты, а я даже не знал, где его остановка. Выйдя из вокзала, я увидел, как мой автобус подъехал прямо ко мне.
Ужасная поездка закончилась. Но картины сияли на выставке, и это стоило всего.